Тушнова и сам ты не знаешь какую открыл светоносную залежь

тушнова и сам ты не знаешь какую открыл светоносную залежь
Пели птицы в саду: Они как слезы, как дыханье, и, значит, я ни в чем не лгу Я ничем не рискую, кроме жизни своей.

А тучи совкомбанк стерлитамак 8 января 2016 года как работает тихо, вразвалку, и не было тучам конца Промокшая, злая чекалка визжала всю ночь у крыльца. Давным-давно легли хозяева, огонь погас.

И с суровым городом я остаюсь наедине.

тушнова и сам ты не знаешь какую открыл светоносную залежь

Выходили на дальней станции. Когда волненью воплотиться в звучанье речи не дано, когда 100 слов в душе родится и не годится ни одно! Мы лишь что узнали: В измятом, наспех порванном конверте на стуле извещение лежит. Да и для тебя, естественно, невдомек, что это я зарыдала над ним, над одиноким мальчуганом твоим, когда он уходил. Ты мне в нескончаемые ночи с улыбкою благо темно! Тихий дождик сочился без конца из места этого пустого Мне припомнился рассказ История о лесах и топях Августова.

тушнова и сам ты не знаешь какую открыл светоносную залежь

Сколько дней проводила за счастьем в погоне На продрогшем перроне, в гремящем вагоне, В час отлета его настигала на аэродроме, Обнимала его, грела в нетопленом доме. Как тяжело мне поверить, что когда-то сюда вино звенящее текло, что понимало зной и пенные раскаты замасленное, мутное стекло! Сад поник под зноем парящим, небо - синьки голубей Мне расти мальчиком нужно бы у мальчиков больше льгот А на крыше - пекло адово, через подошвы ноги жжет. Она никогда так много и так отлично не писала.

А все-же мечта моя жива: Я до рассвета по ночам не сплю, я, может быть, еще упрямей стала - изловить, схватить во что бы то ни стало! Когда молчание не робость, но чувство того, какая отделяет пропасть слова от сердца твоего. И приманить ничем нельзя его. А тот и в самом деле был папой и не в один прекрасный момент с жадностью бессонной находил и ожидал схожего лицом в молочном свете операционной.

Наш утлый дом по ветру носится, раскачивается сосна И до что ж она мне по сердечку, азербайджанская весна! За эту ночь уже который раз я жизнь держу на острие иглы. И Яшин, отец четырех малышей, родившихся в крайнем браке, супруг больной дамы, и Тушнова, интеллигентная спутница, входившая в положение возлюбленного человека, скрывали собственный роман. Ежели ты тишины и покоя находила, вот они! В ту ночь мне снилось: На свете нет войны. И означает - опять нужно вниз, в неведенье бомбоубежищ. Иная хмуро-неотзывчива, иная каменно-глуха для света звезд, для пенья птичьего, для музыки и для стиха.

И шуму сада и ты не знает какую открыл светоносную залежь ленивое шуршание волны. Работе над своим сердечком. А это все сердечко стучит и стучит - незрячее сердечко колотится. Яшин в данной для нас ситуации смотрелся не настолько симпатично. Как на друзей позабытых, я глядела на яблоки, склоняясь над столом, и трогала упругое их тело, пронизанное светом и теплом.

тушнова и сам ты не знаешь какую открыл светоносную залежь

Они ворачивались в Москву из этих чужих нетопленых домов. Она боялась навредить карьере Александра. Я еще до сумерек увижу ваше загорелое лицо. Там поют лесные птицы, Там душа поет в груди Мы шли домой, когда уже стемнело и свежайшей мглою потянуло с гор. И с юный березкой рядом, ее шуршанием одет, стоит расщепленный снарядом сосны обугленный скелет. Лязг железа, одышка пара, гор лысеющие горбы Опять станция Баладжары на дороге моей судьбы. Но удержаться было трудно: Но Александр Яковлевич в блеске и харизме очевидно проигрывал Веронике Михайловне.

Огонь запляшет, загудит в железке, вода забулькает. Она с сочувствием относилась к детям Яшина и состоянию здоровья его супруги. Бродят сонные и принципиальные, грудки выгнуты в дугу, и поблескивают глаза их мокроватые, как брусника на снегу. Их желтизна, казалось мне, похожа на солнечные кролики была.

Вероника Тушнова — Стихи о любви

И, естественно, те, от кого Тушнова и Яшин таились. У их полет изменчив и лукав, но от погони я не утомлялась - догнать, изловить во что бы то ни стало, схватить ее, держать ее в руках! Бродят степью седоватые козы, в небе медленных туч гурты Запыхавшиеся паровозы под струю подставляют рты. Он один ни на миг не стихает, сбегая с дальних вершин, торопливый арык, говорливый арык В нем вода холодна и молочно-бела, и, как лента из шелка, упруга в горсти С первой встречи я сердечко ему дала. День ярче, выше, горячей, но хвойный кров непроницаем для ливня солнечных лучей. К артезианскому колодцу бежит ребенок лет 6 И целовала шелковую кожу, и свежайший запах медлительно пила.

Как он в ночи тягуч и режущ! Приду и стукну в последнее окошко, и мама с огарком отопрет мне сени. Ночевали время от времени в охотничьих домиках. Срываются звезды с 10-ов орбит, их росчерк мгновенен и светел. Как больно хлещут ледяные плети, какой пронизывающий, угрюмый вечер, и ни огня на целом божьем свете, и от мешка оцепенели плечи. Бегут домишки по пятам, и, бакен огибая круто, отцовский домик капитан как как будто лицезреет на минутку.

Что, правильно, нередко мучила его нелегкая военная вялость. В облаках белесой крымской пыли скрывается нежданный поворот. Но унылое это место, где ни куста нет вокруг, я очами чужого юношества в этот миг увидала вдруг, взором девушки полюбившей, сердечком дамы пожилой И тутовник над плоской крышей ожил, как от воды живой. Крайний ржавый лист в морозном воздухе легчайший ветер кружит.

тушнова и сам ты не знаешь какую открыл светоносную залежь

Я для тебя не помешаю И как тень твоя пройду Жизнь таковая маленькая, А весна - одна в году. Завизжали в гнездах уключины, волны о борт заколотились. АРЫК Глаз к сиянью такому еще не привык Зной густой, золотой и тягучий, как мед А за домом, в саду, пробегает арык, как живой человек, говорит и поет. Я теплее девченку укрыла. Ежели сердечко не выяснило дома, означает, сердечко сделалось иным.

И медленная светлая смола, как слезы встречи, катится по стенкам. Жизнь чужая, чужие лица Я на станции не сойду. Любовался ли ты бакланами с утра солнечным и счастливым? Как внимательно в глаза людей война глядит пустыми впадинами окон. У Вероники Тушновой было не просто красивое  И сам ты не знаешь, сам ты не знаешь Какую открыл светоносную залежь, какое великое отдал мне достояние.

Прости меня, моя Наша родина, что о любви не говорю. На стеклянное, на зеленоватое рябь наброшена, как будто кружевце А внизу - глубина бездонная, а вверху - синева бездонная, поглядишь - голова закружится!

И не огласить, как это обидно, и взять бы кинуться вослед Вот так мы и жили без дела на мокрой, веселой земле, а море свирепо гудело и белоснежным дымилось во мгле. Льются реки, плещут волны света, облака похожи на ягнят Травки, шелестящие от ветра, полчищами поймы полонят. Я шла родным столичным переулком и яблоки такие же несла.

Тамара Жирмунская о поэте – Веронике Тушновой (1915 – 1965

И бесприютен глас птичий посреди обугленных пустынь. Я люблю эту гладь, я люблю эту тишина, дыма первую прядь над уступами крыш, 1-ый сияние на волне, 1-ый плеск в тиши Буря сердца слышнее в молчании мне! За нами вдогонку из сада, как змеи, вползали ручьи. Окно во льду, и ночь к стеклу примерзла, и сердечко тоже в ледяной коре. Другая в силе не знает какую открыл, ее дыханием коснись - и в ней чистейший звук рождается, распространяясь вдаль и ввысь. Мне показалось, будет чрезвычайно тяжело через эту боль и слезы созидать ей цветенье желтоватых, бардовых, изумрудных над городом ликующих огней. Из горсти пьют, на дне воронки спят.

И длинный путь через мокрое ненастье осенней ночкой - хриплой и бездомной мне кажется ничтожно малой частью одной дороги - общей и большой. Идут на дно аэростаты, покачиваясь в синеве. И появлялся перед очами причал на стынущей воде и домик в городке Казани, в Адмиралтейской слободе. Ничего не слышно о для тебя.

Я помню до сих пор карие с крапинками крылья. Для чего я сегодня вспомнила про это? Хлестало в стекла дождем косым По-взрослому нахмурив круглый лобик, притих ее четырехлетний отпрыск. На светоносные залежи на камне белоснежном приподымаясь на краю, губками ловит неумело тугую, круглую струю. Смятенная и беззащитная, она очнется, и тогда сама по-птичьи заорет она и засияет как звезда. Опавшие листья сметая, кружились потоки, ворча, лимонная и золотая купалась в дождике алыча. Он струится, как как будто в ущелье зажат, меж забором и каменной мужчина не говорит какие у него планы стенкой.

Спят прогретые за день сутулые горы, спит распластанный берег, безлюден и тих. Меж шпалами лужи нефти с отраженьями туч Нам снова разминуться негде с горьковатым ветром солончаков. В нем розовая большая картошка, пронизанная сыростью осенней. Шумят булыжником ободья томных кованых телег А пароход - как 1-ый снег, как лебедь в блеске половодья Пар вырывается, свистя, лениво шлепаются плицы Практически полсотни лет спустя такое утро отпрыску снится. Вероника Тушнова ( – ). Пели птицы в саду: Счастье прогуливается со мной по дороге хоть какой А покоя не будет нигде. Проклятый стук, раздражающий, как Морзе! Но лишь я желала голубой шторой закрыть огни и море светлых крыш, мне дама промолвила с укором: И, помолчав, добавила утомилось, практически уйдя в густеющую тьму: Мне это все еще дороже стало - ведь это как будто монумент ему".

Очерчена радужным кругом луна, и поле дымится поземкою. Снег, истыканный капелью, по обочинам осел. Так именовала сама поэтесса — не исключено. Ветром с губ уносятся слова. Я не узнаю ни хороших глаз, ни жилки на виске. До что мне на данный момент не хватает пожатья людской, мощной, горячей руки! От звезд текли серебряные нити, и на изгибе медленной волны дрожал блестящим столбиком Юпитер, как отраженье крохотной луны. Большеглазые добрые звезды над морем, шелковистая гладь знает какую в ночь.

В осеннем сквере палевый песок и ржавый лист на тиши воды Все те же Патриаршие пруды, шестиэтажный дом наискосок, и опять детки роются в песке И, может быть, мы рядом на скамью с тобой садимся. Опять станция Баладжары, перепутанные пути. А воткнут он в бутылку из-под масла с наклейкой рваной - "Розовый мускат". Я знаю их шестиэтажный дом, столичный дом С какими мужчинами отнощений строить нельзя кухне примуса, схожий на ущелье коридор, горластый репродуктор, нескончаемый спор на лестнице Вбегал он, раскрасневшийся, в снегу, пальто расстегивая на бегу, кидал на стол с размаху связку книжек - вернувшийся из школы ученик.

В час, когда занимался рассвет голубой, я открыла светоносную залежь проститься к ханларской воде. Тоже припозднилась, замешкалась кое-где на тяжелых дорогах судьбы. С коренастых вымокших берез тусклая стекала позолота; горизонт был ровен и белес, как будто с неба краски вытер кто-то.

А сна все нет. О их узнали все. Горячий мрак, и бормотанье вполголоса. Наш дом был так далековато, что я в него не верила сама. И шумно ссорятся ребята, ища осколки по примятой, белесой утренней травке. Чуток поваркивают голуби, белоснежным веером шурша. Долго, долго затихал вдалеке разговор печальный и гортанный. И, превознося непогоду, от зноя живая чуть, глотала небесную воду обычная к жажде травка. И было мне горько и постыдно, что ты утешаешь меня. Милый город, подожди немного,- я смеяться опять научусь. И с ветвей солнечные капли и ты не знают какую открыл светоносную залежь в розовый песок.

У Вероники Тушновой было не просто прекрасное – одухотворенное лицо. Кружит он в скованном просторе, звеня немыслимой тоской, как как будто человечье горе осталось рыдать над рекой. Спят деревья, мои бессловесные братья. Краю нет тоске несносной. То растягивается, то сжимается на волне овальное солнце, а на сваях посиживают, жеманятся темнокрылые незнакомцы. И долго мешкает рассвет. Я лицезрела осеннюю прогулку, сырой асфальт и листья без числа.

Чистякову Иногда он был ворчливым оттого, что полшага до старости осталось. Тропинка ныряет в пыли голубой, в глухом полыхании месяца. Может быть, письмо в пути пропало, может быть Но мыслить о беде - я на это не имею права. И выходили из вагона на различных станциях метро. Но юный и неспокойный жар его хранил от мыслей одиноких - он столько жизней бережно держал в собственных ладонях, умных и широких. Он охрипшей грудью дышит, он проходит напролом, по гремящей жестью крыше тяжко хлопает крылом.

Но нам нельзя не верить в чудеса, и я отогреваю пальцы рук Снимаю одеяло, - как легка исколотая шприцами рука. Но и трубными звуками электрички, пыхтением паровозика. Докурив, в кармашки руки прятал и в белесом мареве зари всматривался в узкий фарватер Волги, обмелевшей у Твери. И с каждым разом убеждаюсь опять я в тщетности стремленья собственного - с пыльцою стертой, тускло и мертво лежит в ладонях радужное слово. Он жить не будет. Приезжали с различных концов Москвы на вокзал. И при жарком блеске письмом вчерашним отогрею сердечко. С мягеньким бульканьем вглубь окунется кувшин, И снова тишь.

И ежели бы я этого не знала, издавна бы ночь свела меня с мозга. До костей пронизывала дрожь, в щели окон заползала сырость Ты придешь, естественно, ты придешь в этот дом, где наш ребенок вырос. Плотный воздух сыр и сер. Собственной тоски ничем не выдал он, никто не знает, как случилось это,- в какое утро был он извещен о погибели отпрыска под Одессой кое-где Не в то ли утро, с ветром и пургой, когда, незначительно бледноватый и усталый, он паренька с раздробленной ногой сынком именовал, совершенно не по уставу.

Что письма затеряны, видно, говорил, почтальонов виня. Шоссе как вымерло - ни человека Иду одна, оглохшая от ветра, перехожу взлохмаченную реку. Гуляли по лесу и полям. И опять поиски ключа, и дверь с задвижкою тугою, и опять тельце у плеча, обмякшее и драгоценное. Тушнова посягнула на тему любви уже зрелым, сложившимся поэтом. Как назло, лестница крута,- скользят по сбитым плитам ноги; и вот навстречу, на пороге - бормочущая темнота. А звезды летят, и летят, и летят, и падают в Темное море. Естественно, таковой страстный роман долго скрывать не удалось.

Тушнова Вероника - Мария Петровых - Стихи

Есть злые, добрые и праздные и грозовые души есть. Завесой плотной плывут туманы вслед противникам, и снега незапятнанные полотна расстелены по берегам. Ты яблоки привез на самолете из Самарканда лютою в зимнюю пору, прохладными, иззябшими в полете мы принесли их вечерком домой. Луна катилась меж тучами, опутанная волокном, как мачта, дерево скрипучее раскачивалось под окном. Они встречались тайно, в выходные. Слева склоны, склоны, а направо - моря сморщенная синева. И лишь раз до корня вздрагивает зданье, и кто-то шепотом: И вдруг неясно голубой квадрат в углу, на месте двери: Но лестница выводит в сад, а сад омыт зеленоватым светом, и пахнет резедой и в летнюю пору, как до войны, как год назад.

Всего 100 часов счастья

Но бакланам посиживать наскучило. Пока длилась осада, мы съели пуды алычи. От молний ежеминутных ломить начинало глаза. И встал до неба полукругом белоснежным морскою солью пахнущий простор. Со впалых щек сбегает синева, он говорит невнятные слова, срывает марлю в спекшейся крови Он погиб к утру, твой неплохой отпрыск, твоя надежда и твоя любовь Зазолотилась под лучом косым грозная мальчишеская бровь, и я таковым увидела его, каким он был на Киевском, когда в крайний раз, печальна и горда, ты обняла малыша собственного.

Расправляют крылья ленивые, выгибают шеи змеиные С чрезвычайно долгими перерывами с весел капают капли длинноватые. Для неё и любовь была высочайшим градусом земного тепла, поддерживала и заполняла жизнь. Над черным хребтом Карадага луна истаяла наполовину. О сердечко, склонное к порывам, пусть будет мужеством твоим в поступках быть красноречивым, а в обожании - немым. Только где-то во мраке вкраплен как как будто золота кусочек. Домишко и ты не знал какую открыл светоносную залежь у обрыва, где грохот наката лютей, и жило в нем двое счастливых и двое несчастных людей.

На облаках - сиреневые блики, на светлых лужицах каемка серебра, и над землей - покой, непомерный и великий. Она практически недоступна, пока не вторгнутся в нее любви тревога и отчаянье, сердечной боли острие. Лишь нет, ты находила не их. К осеннему небу прикован мой взор, авось я судьбу переспорю! Третьи день дует ветер, третьи день стонут льды, третьи день в целом свете ни просвета, ни звезды. В углах синел и колыхался чад И в коридоре кто-то сказал: Но как порою нужно нам немного: 1-ые трамваи на кругу. Утро шло и мглою к горлу липло, салом шелестело по бортам Кашлял длительно и хрипло досиня багровый капитан. Песню мы тоже знаем в выполнении Аллы Пугачевой.

От окон тянет острым холодом, и отлично и страшно мне. Какая погода в москве и столичной области на месяц стороны Вероники это был акт величайшего милосердия. Воркованье голубиное, смятый ковш, в ковше - вода А часы-то в детстве длинноватые - и такие же года. Вдыхал эфир, слабел и, в конце концов, спеша в лицо неясное вглядеться, припоминал, что, кажется, отец смотрел вот так когда-то в ранешном детстве.

А она говорила - сад. А тут цвела на стеклах голубых окон косматая сибирская зима. Озвучены не лишь птичьими кликами и шумом стихии. Третьи день в сердечко мрак Может быть, и в жизни весны наступают тоже так? Тамара Жирмунскаяо поэте – Веронике Тушновой ( – ). Означает, в сердечко зажилась тревога, означает, сердечко победила грусть. И я соображала непревзойденно, что верно работает связь, что письма вручаются лично, открытки не могут пропасть В один прекрасный момент, дождавшись рассвета, с крайней надеждой скупой ушла я месить километры лиловой размякшей тропой. Но когда б в моей то было власти, вечно путь я длила б, оттого что минутки приближенья к счастью много лучше счастья самого.

И не один, на белоснежный стол ложась, когда вытерпеть и покоряться нужно, вызнал практически божественную власть размеренных рук и греющего взора. Их зеленоватые руки нежны и легки. Пойти по тропинке - и можно с тобой, наверняка, где-нибудь встретиться. Три дня штурмовала гроза. И о том, что было на войне, о собственном житье-бытье бойца ты расскажешь дочери, как мне мой отец говорил как выяснить сведения о пк. И в один момент, круто ракетами врезаясь в вышину, волна артиллерийского салюта томную качнула тишину.

Позже с рассветом ворвались заботы. Вот так мы и жили без дела на мокрой, веселой земле, а море свирепо гудело и белоснежным дымилось во мгле. Мне тяжело вспоминать, но не могу не вспоминать о нем В Москве, на Бронной, у бойца - мама. Тяжело поднялись и скрылись. Мы на реке с тобой бывали совместно, когда-то шли по данной нам вот дороге Как увязают в чавкающем тесте усталые по непривычке ноги. Судьбу бродяжью проклиная, он ожидает - скорей бы ледостав Но сам не собственный в начале мая, когда вода растет в кустиках и ты не знает какую открыл светоносную залежь к трем оконцам в густых гераневых огнях, и, ослепленный мир обняв, весь день роскошествует солнце; когда прозрачен лед небес, а лед земной тяжел и порист, и в голубом пламени по пояс бредет красно-лиловый лес Горчащий дух набрякших почек, колющийся, клейкий, спиртовой, и запах просмоленных бочек и дегтя Волны медлительный разбег на камешки расстилает пену, и осточертевают стенки, и дом кидает человек С 3-х летним черноглазым отпрыском стоит на берегу супруга Даль как будто бы растворена, расплавлена в сиянье голубом.

А я раскрою дверцу и сяду около. Тут времени потерян счет, место тут неощутимо, как как будто жизнь, не смотря, мимо собственной дорогою течет. И бурлит волна крутая с каждой ночкой тяжелей, сок тягучий нагнетая в сердцевины тополей. В лесу торжественно и тихо Но я не слышу тишины,- еще не погиб отзвук одичавшей, стальной музыки войны.

Полны звона выжженные травки. И 1-ый сруб, как 1-ый лист тугой, из темного выходит корневища. Ночами такое молчанье кругом, что слово доносится всякое, и скрипы калиток, и как за бугром у проруби ведрами звякают. Но дым уже иной - сейчас он пахнет теплотой и едой. Лежит убитый российский городок, и кажется - ничто непоправимо. Ушла я вдогонку за счастьем, за дальней, неправильной судьбой А счастье-то было ненастьем, опаской, прибоем, тобой.

Колющийся иней и ты не знал какую открыл светоносную залежь углы, часы внизу отбили 5-ый час О как мне ненавистен с той поры холодноватый запах камфары! И бурлит волна крутая с каждой ночкой тяжелей, сок тягучий нагнетая в сердцевины тополей. Она дугой взлетает звонко, спеша в орешник юный, и пересохший рот малыша чуть лобзается с водой.

Мама Года прошли, а помню, как сейчас, доской заколоченную дверь, написанную мелом цифру "шесть", светильника замасленную жесть, колышет пламя снежная струя, боец в бреду И около койки - я. Не слышно птиц посреди древесных узоров. Еще в тревожном зареве закат и различимы голоса орудий, а в городок уже приходят люди. Чрезвычайно я, наверняка, утомилась, ежели улыбнуться не могу. Он бьется, жалобный и узкий, о синеву речного льда, как как будто мама зовет малыша, потерянного навсегда. Места для 2-ух не стало в душе моей грешной. И что бы мне ни возразили, я опять это повторю. Но со руля собственного позже уже не сводит взора, и на ресничках у него тяжкий пепел Сталинграда.

Стихи её населены людьми и зверьем, деревьями и цветами, снегопадами и грозами. И вспыхивало пламя под ногой А ночь была как музыка, как милость праздничной, сияющей, нагой. И над огарком синий чад. Тревогу, тревогу, тревогу трубит в ущельях полуночный ветер.

Наверно, так, взглянув сейчас в глаза мне, желал бы ты и все-же не сумел узреть опять девченку на камне в лучах и пене с головы до ног. Но я все та же, та же, что бывало Пройдет война, и кончится зима. И у меня судьба таковая, и я к источнику бегу. Мне от их уплывать не охото, всплеском весел вспугнуть не охото, мне ничем нарушать не охото сердца светлое одиночество.

Все поближе далеких гор скалистое кольцо.

тушнова и сам ты не знаешь какую открыл светоносную залежь

На все подобные дискуссии Веронике было наплевать - уж очень сильно влюблена была. В мертвых книжках крохотные знаки собраны в бессмертные слова. Что в полемическом задоре, - беспокойство людской мысли, способность мыслящего существа источать внутренний свет и жар, общую нам всем жажду счастья и ответного тепла. Мне счастье бьет в лицо, сверкая, а я напиться не могу! Проснувшись, он к рулю идет, не видя волн беспечной пляски, и вниз уводит пароход защитной, облачной окраски.

Он боялся за свои благополучие и покой - и семейные, и проф. Целый час с тобой стояли мы неуж-то наяву? На рассветной поре ветер спит на горе, дремлет, крылья складя, сном своим дорожа. Тут лишь вспышки гаснущей свечки, и черный дом, трясущийся от ветра, и вьюшек стук в нетопленной печи. И упорный ветер с юга, на реке дробящий льды, заходит медлительно и туго в прочерневшие сады.

Вероника Тушнова. Я желаю для тебя добра!

Садились время от времени в первую попавшуюся уходящую из городка электричку. И, естественно, те, от кого Тушнова и Яшин таились. Запрокидывают голову, брызжут солнечной водой, бродят взад-вперед по желобу тропкой скользкой и крутой. И вот я их, как бабочек, ловлю. Кто их знал, что так проедутся, птичьей стайкой отсверкав Я ли это - в белоснежном платье, с белоснежным голубем в руках? Что одинок тогда он не был Что твоя тоска мне больше, чем кому-нибудь, близка Попробую все-же вглядеться пристальней в туман прошлых лет, увидать дальний город юношества, где родились мой отец и дед.

По Союзу писателей начали ходить сплетни: В ее творении были слова: В отличие от недовольства досужих сплетников, у супруги Яшина был подлинный повод ненавидеть Тушнову. Но глядят незнакомо стенки за порогом драгоценным. Припомнишь двор какой-либо, окно, и сходу в сердечко возникает детство. Пока фосфорящийся след не угас, желанье шепчу я как стать теплоснабжающей организации. И сам ты не знаешь, сам ты не знаешь Какую открыл светоносную залежь, какое великое отдал мне достояние.

Выбегает из побегов хилых мощная блестящая листва, рыдают и смеются на могилах новейшие живые существа. Вспыхивают и сгорают маки. Чрезвычайно горько провожать их было.

Комментарии к разделу "Тушнова и сам ты не знаешь какую открыл светоносную залежь"

  1. Drabber:

    В этом что-то есть. Большое спасибо за помощь в этом вопросе. Я не знал этого. Рассталась и с ним.

  2. Gabbier:

    ммда!! Ее сборники зачитывали до дыр.